Мистические путешествия к шаманам Латинской Америки, путешествие в Перу, путешествие в Южную Америку, экспедиции в Непал, экспедиции в Тибет

Абсолютология - путешествия, мистика, философия, экспедиции в Латинскую Америку к шаманам курандерос

АБСОЛЮТОЛОГИЯ

РЕЛИГИОВЕДЕНИЕ, ФИЛОСОФИЯ, ПСИХОЛОГИЯ, ТЕОЛОГИЯ, МИСТИКА, КЛУБ МИСТИЧЕСКИХ ПУТЕШЕСТВИЙ

Путешествие в Индию, туры в Индию, Все о Перу, экспедиции в Индию, мистическая Индия

Главная страница | Статьи | Книги | Клуб Мистических Путешествий | Путешествия | Новости | Контакты



Парибок Андрей О МЕТОДОЛОГИЧЕСКИХ ОСНОВАНИЯХ ИНДИЙСКОЙ ЛИНГВИСТИКИ

A.V. Paribok

Methodological Foundations
of Indian Linguistics

This paper provides a new approach to the understanding of traditional Indian linguistics, vyakarana. By comparing vyakarana and the Buddhist "metatheory" of dharma, i.e., Abhidharma, the author arrives at the conclusion that both systems are based on a similar methodology, referred to by the researcher as the methodology of absolute knowledge.

О МЕТОДОЛОГИЧЕСКИХ ОСНОВАНИЯХ ИНДИЙСКОЙ ЛИНГВИСТИКИ

А. В. Парибок

 

Язык для индийской цивилизации явился исторически первым предметом специализированного теоретического[1] знания; навсегда он остался и одним из главнейших его предметов. Даже в XVIII в., когда творческая активность в прочих сферах уже практически замерла, Нагеша смог создать свои итоговые для паниниевской школы труды.[2] Исключительную важность грамматики для традиционной индийской культуры прекрасно выражает следующая строфа 'Трактата о предложении и слове' (Vakyapadiya), принадлежащего перу крупнейшего лингвофилософа Индии - Бхартрихари (VI в.):

Tad dvaram apavargasya vanmalanam cikitsitam
Pavitram sarvavidyanam adhividyam prakasate
(1.14)

'Она (т.е. грамматика) есть врата к бессмертию, целебное средство от загрязнений речи,
освятительница всех знаний. Она светится в каждом знании'

Ему вторит Анандавардхана, автор 'Света дхвани', знаменитого трактата о поэтике (IX в.): 'Из ученых первые - грамматисты, ибо грамматика есть основание всех [прочих] наук'. Наконец, подобное же высказывает и современный европейский исследователь: 'Грамматический метод Панини был исторически столь же основополагающим для индийской мысли, сколь геометрический метод Евклида - для западной мысли'.[3]

Постигая или описывая[4]  индийское языкознание,  как,  впрочем,   и любую другую    область   чуждой    нам,   но    высокоразвитой культуры, мы подвергаемся опасности впасть в одну из двух методологических крайностей, которых следует избежать. Существует, во-первых, соблазн исходить исключительно из своего собственного понимания объекта данной сферы знания (в нашем случае это язык), членить его в согласии с канонами современной науки, а затем выяснять, что было придумано и сказало индийцами о знакомых нам вещах. Будучи абсолютизирован, подобный способ рассмотрения лишит результаты древних всякой самостоятельной значимости - они станут лишь 'ступенью' или 'подходом' к нынешнему состоянию знания; в виде особой похвалы индийцам можно будет говорить тогда о 'предвосхищении' ими достижений европейской лингвистики. Так мыслить, однако, было бы и антиисторично, и просто неверно. Ведь преемственность, если отвлечься от частностей, не связывает европейское языкознание с традиционной индийской грамматикой; индийцы, описывая свой язык по крайней мере не хуже, чем это делают современные европейцы, делали это совсем не с той целью, что нынешние ученые; выработанная же ими методология вполне уникальна и не находит себе в Европе не только в сфере лингвистики, но и в науке в целом никакого аналога.

Такой подход уместно назвать гносеологическим эгоцентриз­мом; кратко он выражается в следующих словах: 'Если в изучаемом тексте что-то кажется странным или непонятным, то его авторы чего-то недопонимали или ошибались'. Противоположной крайностью оказывается ученически-традиционный подход. Он гласит: 'Если в изучаемом тексте что-то странно или нелепо, то это означает, что я его еще не понял'. Недостатки его также очевидны: во-первых, чтобы стать продуктивным для самого исследователя, он требует такой основательной начитанности в индийских грамматических - и не только грамматических - сочинениях и такой необъятной памяти, которые почти недостижимы; во-вторых, требуемое им безоговорочное принятие традиционных индийских категорий, таксономии и методологии игнорирует то обстоятельство, что потенциальными читателями работы, созданной в рамках этого подхода, будут европейски образованные лингвисты, т. е. люди, говорящие уже на своем 'родном научном' языке; а известно ведь, что родной язык мешает изучению иностранного; с этим борются, сопоставляя и противопоставляя два языка.

В статье Т. Е. Катениной и В. И. Рудого 'Лингвистические знания в древней Индии',[5] основное содержание которой предполагается известным читателю, уже затрагивалось индийское языкознание в средневековый период. Также и в данной статье мы не ограничиваемся Средними веками, описывая суммарно некоторые результаты древности, ими не упомянутые.

Лингвистическое наследие традиционной Индии настолько богато и обширно, являемая им степень технической изощренности настолько высока, что было бы неуместно и бесполезно описывать здесь какие-либо частности ради них самих; они поэтому служат исключительно примерами. В основном мы изложим главные методологические принципы индийского языкознания, по большей части пренебрегая хронологической последовательностью. Индийцы, во всяком случае до мусульман, были совершенно равнодушны к истории и хронологии; датировать их грамматические трактаты и словари - внешняя по отношению к изучению их и довольно маловажная задача при наблюдаемом в них преобладании преемственности и традиционности формы. Поделить развитие индийской лингвистики на древнюю (античную) и средневековую эпохи будет явной натяжкой, за исключением разве что лексикографии, появившейся в начале средневековья.

Историю изучении индийцами языка и размышлений о языке можно представить в виде некоторого круга, Познание языка началось с практических нужд сохранения в неизменном виде текстов вед и традиции их понимания и использования в прагматике ритуала, преследовавшего посюсторонние цели - обретение богатств, потомства, власти и пр. Исторически были развернуты мощные средства анализа и описания планов выражения (фонетика, фонология, грамматика, лексика) и содержания. В дальнейшем эти средства были использованы для реставрации и пересоздания ритуала, приобретшего новый смысл и примененного в религиозно-йогических целях достижения потустороннего. Таким образом, начало и конец пути, пройденного индийским теоретическим знанием о языке, равно находятся в сфере практического использования языка, работы с ним. По-видимому, сознание того, что язык есть прежде всего вид деятельности (противоположное как старому европейскому пониманию языка как номенклатуры или множества наименований, так и новейшему толкованию его как системы знаков), никогда не оставляло древних и средневековых индийских теоретиков.[6] Такое понимание языка, весьма несходное с привычными нам взглядами, продолжающими, несмотря на частое признание их неадекватности, влиять на практику научного исследования, значительно затрудняет осмысление и интерпретацию лингвистических достижений индийцев, приводя к искажениям и модернизациям. Например, как совершенно справедливо заметила недавно Т.Е.Катенина, в труде Панини безосновательно видели лингвистическую теорию.[7]

Обозначив таким образом отправную точку разлития индийской лингвистической и лингвофилософской мысли и его итог, нужно сказать и о его внутреннем механизме. Логически - а в той скудной мере, в какой это можно проверить для индийских условий, и исторически - он представляет собою тенденцию снимать содержание, низводя его до формы: формалистическая грамматика, учитывающая знамение слова только тогда, когда оно может повлиять на план выражения, создана была раньше, чем словари; факт наличия у слов 'не вполне словарных' и вполне несловарных значений был систематически осмыслен еще позднее. Наше изложение упорядочено по тому же принципу: после описания методологии грамматистов на примере классического и наиболее известного труда Панини мы переходим к лексикологии и далее к высшим уровням семантики.

Интерпретировать лингвистическое и лингвофилософское наследие Индии мешает еще обычное игнорирование буддийской культурной традиции, достижения которой, причем в первую очередь не лингвистические, составляют далеко идущую параллель развитию брахманистской собственно языковедческой мысли. Сопоставление абхидхармы, зафиксировавшей первый этап буддийской философии, с трудами школы Панини позволяет вычленить важные аспекты методологии, общие буддийским философам и брахманским грамматистам и в теистах нигде явно не выраженные.

Предварительно дадим самые общие сведения об абхидхармистских текстах.

Будда (VI в. до н. э.), как известно, отверг авторитет вед. У его последователей место вед заняли передававшиеся по памяти беседы и проповеди учителя - сутры. Буддийские сутры тяготеют к блочной структуре, к повторам. Учение излагается в стереотипных, отшлифованных формулах; построение соседних блоков тождественно или почти тождественно, замене подвергаются лишь входящие в формулу элементы, а сами блоки, как правило, располагаются сериями. Элементы, заменяемые в соседних блоках, образуют разного рода оппозиции, легко вычленимые. Совокупный объем сутр весьма велик, а слова-элементы формул, включенные в оппозиции и выступавшие также как фиксированные элементы коротких списков (вроде 'нравственность, вера, энергия, памятование, мудрость'), охватывали фактически всю семантическую сферу, описывающую психическую жизнь человека. Была, таким образом, создана первоначальная классификация одной из важнейших частей лексики.

Учение Будды именуется у самих буддистов дхармой. Этим же словом обозначается и содержание учения. Наименьшая структурная единица канонического текста получила у ранних комментаторов наименование dharmaskandha 'часть, небольшой раздел учения как текста'. Данное   значение   этого  сложного  слова,  очевидно,  является   исконным. Однако   эта   композита   может   быть  разложена и иным способом: не dharmasya skandha, что дает вышеприведенное толкование, a dharmanam skandha, т. е. 'пучок, связка дхарм', и слово 'дхарма' получает смысл не учения, а его предмета - мира индивидуальной психической жизни и способов его радикального преобразования. Дхарма, таким образом, становится 'элементом психической жизни', приобретает значение, характерное для ранней буддийской философии - абхидхармы. Литература первичной абхидхармы, составляющая третий крупный раздел буддийского канона, выросла из классификации, упорядочения и систематизации элементов блочной структуры сутр. Смысловой единицей учения становится не дхарма-скандха, а дхарма - термин, выражающий психическое явление, полагаемое фундаментальным, не выводимым из прочих явлений психики. Абхидхармистская литература состоит из нескольких трактатов, в главном из которых дан перечень всех первичных (элементарных) дхарм, список терминов - оснований классификации дхарм, а также исчислены все реально (с точки зрения абхидхармистов) встречающиеся их сочетания. Все эти списки полагаются конечными и закрытыми, а сам трактат дает полное и исчерпывающее знание всех возможных психических состояний. Остальные трактаты можно назвать обслуживающими главный.

Сопоставим теперь Абхидхарму и 'Восьмикнижие', прежде всего - названия этих двух дисциплин. Труд Панини (и подобные ему не дошедшие до нас более ранние работы) называется vedanam veda 'веда вед', 'веда о ведах' или, допуская варварское сочетание санскрита с греческим, 'мета-веда'. У буддистов, как мы видели, место вед в смысле безусловного авторитета заняло 'слово Будды', дхарма. Согласно абхидхармистской философии, все, что существует, суть дхармы и сочетания дхарм. Стало быть, сама эта философия тоже есть сочетание дхарм. Но это дхарма, толкующая о дхармах. Значит, она есть 'мета'-дхарма. Итак, 'Восьмикнижие' и абхидхарма оба суть комплексы знаний, созданные на основе некоторых текстов и сами текстуально закрепленные; задача их - обосновать и канонизировать тексты, служащие им основой. В отношении того, что ими канонизируется, данные дисциплины противопоставлены; труд Панини закрепляет способ выражения, форму текстов; абхидхарма же закрепляет содержание учения Будды.

Слово 'веда', далее, означает первично 'знание', а раз так, то 'веда вед' оказывается 'знанием знания', иначе - абсолютным знанием. Равно и абхидхарма толкуется как 'незапятнанная мудрость'.[8] Мудрость же в буддийской философии есть способность видеть все, как оно есть. т. е. то же абсолютное знание.

Рассмотренная  пара  названий,  сведенная  нами  к  'мета'  -  дхарме или   веде,   указывает  как   на   предмет   знания,   так   и   на   его метод. 'Восьмикнижие', кроме того, называется часто словом vyakarana, обозначающим только метод. Переводимое обычно как 'грамматика', это слово означает этимологически 'расчленение' и одновременно 'делание явным' и употребляется не только применительно к лингвистическим трудам, но и к абхидхарме (что малоизвестно): комментатор палийского буддийского канона указывает, что вся абхидхарма именуется также veyyakarana (соотв. санскр. vyakarana).[9]

Таким образом, обнаружилось, что буддийская философия-психология и брахманская грамматика имеют по два попарно сходных наименования, относящихся к используемому ими методу. Это совсем не случайно: примененная в этих двух дисциплинах методология, в которой неразличимо слиты собственно метод познания, рефлексия этого метода и способ текстуального представления результатов познания, в основных своих чертах действительно одна и та же. Приоритет в ее разработке принадлежит, по всей вероятности, грамматистам, а не буддийским философам, поскольку для описания языка она явно подходит больше, чем для программы-теории переустройства психики, однако излагать ее лучше будет сопоставительно: если не упоминать об абхидхарме, то может показаться, что выделяемые нами характеристики придуманы ad hoc или случайны. Но еще до изложения внутренних черт итого метода необходимо определить все отличие его от европейской науки. В европейской науке вопрос 'зачем это изучать' традиционно не ставился и возник только в XX в. (ср. в связи с этим дискуссии о соотношении науки и нравственности и пр.). Можно, пожалуй, утверждать, что ученые склонны изучать нечто просто потому, что предмет изучения интересен (вызывает любопытство) и поддается познавательным усилиям (удовлетворяет любопытство). Конечным результатом изучения предполагается познание сущности предмета. Напротив, индийцы никогда не изучали чего бы то ни было из чистого любопытства. Если создается или уже имеется комплекс специального знания, то всегда известна цель - социальная или индивидуально-психологическая - его создания, известен и адресат, который должен воспринять эти знание, и все это знание с самого начала строится с ориентацией только на эту цель и только на этого адресата. Вопрос 'как это на самом деле?' не имеет для традиционного индийца смысла в отрыве от вопросов 'для кого?' и 'зачем?'. Абхидхармисты изучают не психику вообще, а психику в видах ее преобразования - и только. Грамматисты занимаются языком не просто так, а обеспечивают чистоту сакрального языка и понимание вед.

Имея  в  виду  сделанную  оговорку,  сформулируем  такие  характеристики    методологии   'абсолютного  знания'.

1. Вся подлежащая познанию область явлений порождается-описывается (нераздельность познания и его  текстуального представления!) сочетаниями конечного набора первичных и явно заданных в тексте единиц. - Для абхидхармистов это первичные дхармы. Для  грамматистов это фонемы, корни и суффиксы.

2. Коль скоро набор единиц конечен, любое явление в принципе 'исчислимо'. Познание не движется от явления к сущности; эти  категории  оказываются  совершенно  излишни. Поэтому  нет и не может быть единого термина, обозначающего некоторый предмет вообще как носителя своих свойств (ибо этот термин должен бы был тогда отражать сущность предмета, а говорить о ней нет смысла): он получает столько наименований, сколько качеств необходимо в нем выделить для целей данной дисциплины. В палийском комментарии на каноническую абхидхарму об этом говорится прямо. Вот несколько примеров из грамматики: нет термина 'дательный падеж' (т. е.   для самих грамматистов нет и дательного падежа, а не только термина), а есть 'окончание дательного падежа', причем в единственном, двойственном и множественном числах по отдельности, есть 'дательный падеж как член падежной парадигмы' (обозначается просто порядковым номером - 'четвертый') и есть 'значение дательного падежа' (или 'глубинный дательный') - 'давание'. Нет просто 'долгих' или 'кратких' гласных, есть   отдельно 'просодически  долгие и краткие' (букв. 'тяжелые и легкие') и 'фонематически долгие и краткие'. Нет некоторого конкретного глагольного корня как такового: если корень спрягается несколькими способами, то он помещается в списке глагольных  корней соответствующее число раз,  т. е. считается  не  одним,  а   несколькими.

3. 'Исчислимостъ' явлений имеет еще одно важное следствие: можно обходиться без понятий, используя вместо них имена классов. А именно набор первичных единиц членится многими способами на классы, из  которых, каждый получает наименование. Отличие классов от понятий в том, что первые не обязаны как слова обладать внутренней   формой,   дающей  пищу   интуиции. В грамматике имена классов часто вообще не являются нормальными словами. Если они все же слова и имеют внутреннюю форму, то это скорее вопрос удобства. Было бы вполне в духе индийских грамматистов назвать префиксы, корни и суффиксы хотя бы 'столом', 'стулом' и 'пивной кружкой', как предлагал заменить термины 'плоскость', 'прямая' и 'точка' немецкий математик Гильберт. Имена классов, далее, все явно вводятся, тогда как 'невозможно дать непосредственное определение понятия' (Гегель).

4. Процедуру образования классов можно повторять,  строя классы классов и пр. Так создается  иерархия   определяемых  и  определяющих. Вполне   определяемыми оказываются  классы  некоторого  предельного порядка, далее в классы не группируемые. Вполне определяющими  являются   элементы   первичного  набора.   Внутри  самого  корпуса   знания   они    определяются   только  друг через друга, а на 'входе' знания лишь поясняются со ссылкой на обыденное словоупотребление.

5. Данная сфера знания впервые была возвещена носителем более нежели простого человеческого разума. В грамматических кругах полагали, что Панини получил главные сведения и метод от бога Шивы; текст, изреченный Шивой ('Шивасутра'), предпосылается самой грамматике. В буддийских источниках утверждается, что абхидхарму проповедовал Будда, но не людям, а богам, и это знание стало известно людям лишь благоприятным стечением обстоятельств.

6. Сверхчеловеческий автор преподал не готовое знание, а его матрицу (ср. абхидхармистский термин matrika), т. е. генотип, порождающую модель. Свернутая форма знания далее развертывается усилиями людей - абхидхармистами для буддистов, Панини и его комментаторами для грамматистов. Развертывание есть не создание нового, но лишь явное выражение знания, которое потенциально заложено уже в генотипе. Чем умнее человек, тем менее он в этом развертывании нуждается.

7. Поэтому адепт данного знания стоит выше обыденных людей. Занятие своей дисциплиной ведет его к религиозным достижениям - cчастливому будущему рождению или освобождению. Превосходит он прочих людей, в частности, тем, что имеет возможность наблюдать непосредственно единицы первичного набора, ненаходимые в сфере обыденного опыта. - Йогин в состоянии сосредоточения 'видит' дхармы как таковые. Грамматист оперирует вычлененными из обычной речи морфемами, которые при обиходном пользовании языком самостоятельно не встречаются, и анубандхами - искусственными морфемами, присоединяемыми к корням и суффиксам для указания особенностей словоизменения, словообразования, места ударения и пр. Анубандхи и вовсе не имеют аналога в обыденной речи.

Рассмотрим теперь еще раз обозначающее грамматику словосочетание 'веда вед', обратив сейчас внимание на первое слово в нем - 'веда'. Им утверждается, что 'Восьмикнижие' тоже веда, имеет с ведами общие свойства. Каковы же они? И есть ли они вообще? Такие свойства действительно обнаруживаются. Согласно точке зрения Мимансы, наиболее ортодоксальной из всех индийских философских систем, веды вечны и не сотворены, не имеют автора. Подобная самодостаточность текста не только означает приписывание ему уникального онтологического статуса; она также превращает его в уникальный лингвистический объект. А именно в таком тексте оказываются тождественными, неразличенно осуществленными две основные функции языка: реализации мышления и коммуникативная. В самом деле, в тексте, лишенном автора, не актуализовано ничье мышление, поскольку индийцам вполне чужда идея мышления, не являющегося функцией некоторой личности. Никем  и никому   в  этом  тексте  ни  о  чем  не   сообщается.  Однако   в   любом   акте   его    использования    -    в  ритуале, например, - наличны коммуникация, в аспекте восприятия, и мышление. Паниниевское 'Восьмикнижие' также обладает указанным свойством, но уже не только для ведийских ортодоксов, но и для нас. Применительно к ведам высказанное выше суждение об их уникальности как текста было лишь выражением традиционной точки зрения в современных терминах. Не так с Панини. Тождество мышления и сообщения в 'Восьмикнижии' выступает сначала как чисто негативное, как тождество двух ничто: и то и другое в нем на первый взгляд отсутствует. Сообщения нет, т. е. коммуникация не осуществляется, поскольку труд Панини совершенно невразумителен для знающего обычный санскрит. Мышления тоже нет, если считать необходимым признаком мышления оперирование понятиями. Понятия, хотя и не отсутствуют полностью в данном тексте, находятся на крайней периферии его содержания, а тенденция обойтись без них вовсе бесспорна.

Однако текст 'Восьмикнижия' должен эффективно функционировать в обществе, выполняя свою задачу, а прежде всего - быть понятным. Это объясняет следующую и последнюю выделяемую нами характеристику методологии 'абсолютного знания'.

8. Для дальнейшего разъяснения данного предмета знания создается комментарий-толкование к основному тексту - bhashya. Существенная черта такого комментарии - разделение и, следовательно, раздельное появление в нем двух языковых функций. Бхашья пользуется, вo-первых, понятиями, которые частично дублируют имени классов, но, будучи словами, обладают в отличие от последних внутренней формой и прямо не определяются, частично же составляют интерпретирующую надстройку над ними. Коммуникативная функция, далее, явно осуществлена построением текста в диалогической форме. Например, для текста 'Махабхашьи' Патанджали выявлены три роли - ученика, молодого учителя и мэтра, знающего все.[10]10 В других бхашьях изложение часто строится в виде дискуссии с действительными пли воображаемыми оппонентами. Труд Патанджали, по-видимому, стал таким же образцом жанра бхашья, как 'Восьмикнижие' - прообразом жанра сутры. Об этом свидетельствует само его название - 'Великий комментарий', великий не своим объемом и не как лучший из комментариев на Панини, а как комментарий вообще. Вернемся к 'Восьмикнижию'. На каком языке составлен этот текст? Разумно считать, что на санскрите. Ведь общеизвестно, что только этот язык обслуживал брахманскую образованность. Равно обоснованно и утверждение, что труд Панини составлен не на санскрите, поскольку  справедливо требование, что любой текст, составленный на некотором языке, должен быть первично понятен  человеку,  знающему  этот  язык, - понятен  просто в  лингвистическом   смысле,   т. е.   как   языковая   форма.   Для  'Восьмикнижия' это условие не соблюдается.   Итак,   'Восьмикнижие' составлено на санскрите и не на санскрите. Получившуюся антиномию следует разрешать так: данный текст составлен на санскрите, который  еще не  стал  санскритом; язык санскрит есть итог, результат этого текста. Этот вывод не противоречит второй варттике Катьяяны siddhe sabdarthasambandhe 'связь слов с предметами считается заранее   установленной', ибо в ней имеется в виду наличие языка вообще, куда включаются как правильные языковые формы (sabda), так и неправильные (apasabda), а санскрит - это только правильный язык. Но  в некотором смысле создается и вообще язык. Язык вначале налично дан, затем он свертывается в  чистую потенцию, в генотип, в котором нет еще ни слов, ни морфем, и вновь развертывается, обосновывая тем самым самого себя. Это развертывание и называется вьякараной. Результатом развертывания языка в 'Восьмикнижии', далее, является весь язык, а значит, этот труд содержит полное и исчерпывающее знание о нем, т. е. вновь абсолютную истину. Данная формулировка решает дилемму о методе 'Восьмикнижия': представляет ли оно собою теорию языка или необычайно искусное его описание (эмпирию)? Понятно, что абсолютное знание равно противостоит  как  теории - знанию, выраженному в законах и понятиях, так и эмпирии - знанию единичных фактов.

Изложенные характеристики представления знания в виде текста, а также традиционного отношения к этому знанию более всего оправдываются языковедческими работами, прежде всего 'Шивасутрой' и 'Восьмикнижием'. 'Шивасутра' есть организованный список фонем, кроме того, вариантов фонем, фонологизированных искусственной грамматической терминологией. Поэтому есть доля истины в традиционном утверждении, что грамматика заложена уже в них. 'Грамматика'  (вьякарана) изучает и порождает наблюдаемые языковые формы, первичные элементы текстов. Но никакой текст не выходит за пределы фонем, наличен вначале только как их последовательность, значит в некотором смысле уже заложен в 'Шивасутре'. Каким же образом генотип 'Шивасутры' развертывается в грамматику? Фонемы и группы фонем определяются в 'Шивасутре' через фонемы же, иными словами, в ней ни одной морфемы нет. Из этого должно следовать, что данный текст вполне бессмыслен, но тогда непонятно, зачем он нужен. Однако, рассмотрев любую пратъяхару (обозначение фонемного класса), мы видим, что она есть двусторонняя единица, т. е. морфема. Означаемое этой морфемы - фонемы, из которых она сама (в сокращенном виде) составлена. Итак, в 'Шивасутре' фонемы, определяя самих, себя, в процессе этого определения порождают единицы следующего языкового яруса - морфемы;  вполне  допустимо  назвать  это  эманацией  морфем из фонем.  Подчеркнем, что взаимоопределение  фонем  в  данном  тексте существенно отлично от обычной лексикографической практики определения    синонимов    друг    через    друга.   Цель   словарного    определения - значение слова; круговое определение показывает только, что это значение есть инвариант значений синонимов, но не чтó оно есть само по себе. Значение, общее группе синонимов, лежит за её пределами и не может быть определено никакими операциями внутри данной группы. Напротив, фонемы как таковые ничего не означают, и при построении из них пратьяхар мы не выходим за пределы их, ибо ничего, кроме них самих, не определяем.

В 'Шивасутре' фонемы порождают морфемы, обозначая самих себя. По аналогии можно ожидать, что в 'Восьмикнижии' морфемы породят слова, также обозначая самих себя. Действительно, это так. Понятие морфемы у Панини отсутствует, но это не удивительно. Отсутствует также и имя класса, которое бы объемно совпадало с данным понятием. Морфемы обычного языка, далее, не встречаются у Панини в своем чистом виде, изолированном от морфологического окружения, присущего им в санскрите. Корневые морфемы (dhatu) приводятся вместе с анубандхами в тексте 'Дхатупатхи'. Вводимые в сутрах постфиксы (pratyaya) равным образом никогда не выступают без анубандх. Одноморфемные служебные слова собраны в 'Ганапатхе' без анубандх, за двумя исключениями, где анубандхи различают омонимы, но эти единицы не только морфемы, они именуются у Панини nipata 'выпавшие' (из грамматики в обычный язык, не претерпев изменений), Искусственные морфемы (анубандхи), когда они используются, составляют только часть операнда в тексте грамматики. Набор постфиксов, снабжаемых одной и тон же анубандхой, образует класс; например, безударные суффиксы получают анубандху Р. Имя класса образуется прибавлением к Р метаанубандхи. Итак, ни естественные, ни искусственные морфемы изолированно не употребляются. Исключение составляют только два класса искусственных морфем: 1) морфемы, полученные в 'Шивасутре', и 2) (некая) анубандха, обозначающая анубандху (как таковую). Этот второй класс  представлен  единственным элементом - IT.  Искусственная морфема, означающая искусственную морфему, а именно это есть IT, является полным аналогом фонем, обозначающих фонемы; она употребляется самостоятельно - adirantyena saheta (Аштадхьяи, 1.1.71), - принимая  падежные окончания, и, следовательно, является словом. Таким  образом, морфемы породили слово вообще, как возможность всякого конкретного  слова. Так как Панини описывает и некоторые аспекты синтаксиса, должна иметься возможность породить предложение. Для этого  необходимо, чтобы существовало слово, значением которого было бы слово,  во-первых, как таковое - вообще слово, а во-вторых, как именно слово - единица языка, качественно отличающаяся от единиц   низшего  порядка.  Слово   отличается  от  морфемы  тем,  что имеет  не  только означаемое,  но  и  референт.  Значит,  ожидаемое  нами в  тексте  грамматики  слово  должно переводиться   как   'референт',   или   наоборот   -   'знак',   поскольку, задав одно из этих понятий, мы неизбежно задаем и второе. 'Знак' на санскрите samjna, и это слово принадлежит к самым употребительным у Панини, уступая в частоте немногим, вроде 'нет', 'или нет' ( = 'не обязательно'), 'начальный [элемент]', 'конечный [элемент]' (соотв. na; vibhasha; va; anyatarasyam; adi, purva; anta),

Слово  samjna создает предложение; логически первым этапом построения грамматики является введение классов, т. е. поименование или присваивание знака. Первая сутра Панини vriddhir adaic означает adaic vriddhisamjnah 'вриддхи есть знак для a, ai, аu'. Укажем для сравнения, что 'дхарма' - неопределяемое в 'матричной' абхидхарме имя класса - в комментариях толкуется как 'то, что может быть обозначено'.

Возможность порождения языковых единиц любого яруса теперь гарантирована. Опишем главнейшие из имен классов.

1.   Dhatu,   переводимое   традиционно   как   'корень'.   Сначала элементы этого класса задаются но сутре 1.3.1 'bhuvadayo dhatavah' 'bhu и т. д. [называются] dhatu' ссылкой на список ('Дхатупатха'), прилагаемый к тексту грамматики.  Затем в третьей книге излагаются   правила   порождения  из   них  производных   глагольных основ - дезидератива, каузатива и интенсива, а также правила образования деноминатива, и все эти основы получают по сутре 3.1.32 то же название  dhatu.  Интересно,  что  подобный  способ определения, примененный у Панини не однажды, широко используется в современном машинном  программировании,   где  называется 'языком Бэкуса'.

2.   Pratyaya 'постфикс'. Определяется управляющей сутрой 3.1.1. pratyayah, как то, что описывается в разделе грамматики, ею управляемом. Это книги III-V. Постфиксы подразделяются на следующие подклассы: 1) sUP 'падежное окончание'; 2) tiN 'личное окончание';  названия этих двух классов образованы из первого члена каждого на них (окончания именительного падежа единственного числа  и третьего лица единственного числа активного залога, cответственно) и анубандхи последнего члена каждого класса, т.е. по методу 'Шивасутры'; 3) sanadayah - образующие из dhatu или из именных основ производные глагольные основы; 4) krit - постфиксы, присоединяемые к dhatu и образующие основы имени  (к которым далее  могут присоединяться падежные окончания и суффиксы следующего класса taddhita), а также деепричастия и инфинитивы; 5) taddhita - постфиксы, присоединяемые и к именной основе; 6) striyam 'образующие форму женского рода'.

Особый  класс  составляют  unadayah  'постфиксы, первый  из  которых  [называется] uN'. Они не описываются в тексте Панини,  но  служат   предметом   отдельного  труда   Unadisutra.   Unadayah представляют  собой  подкласс  krit,  а  выделяются   из  них по   соображениям  семантики:    значение  этих  постфиксов  неясно  (отмечается,   что   они    не    обозначают   karaka    'участников    ситуации', кроме деятеля), тогда как описываемые у Панини постфиксы класса krit, как правило, прозрачны семантически. Помимо того, все unadayah непродуктивны и нечастотны. Трактат Unadisutra, хотя и не связан с 'Восьмикнижием' так тесно, как 'Дхатупатха' и 'Ганапатха', вполне может считаться если не приложением, то дополнением к нему. Так его воспринимали, по-видимому, позднейшие грамматисты: Чандрагомин (см. о нем ниже) написал нe только грамматику типа паниниевской, но и согласованную с ней 'Унадисутру'. В связываемой с 'Восьмикнижием' Унадисутре приведено примерно 1600 слов, произведенных от корней с помощью 211 аффиксов. По большей части возведение слов к корням корректно, нередко вызывает сомнения, иногда очевидно неверно (например, go 'бык' возводится к gam 'ходить', tri 'три' - к tй 'переправлять, спасать'), а в некоторых случаях просто анекдотично, как с murdhan 'голова', которое производится от корня muh 'дуреть', поскольку, 'если ударить человека по голове, то он одуреет'. Однако даже ложные и абсурдные этимологии обнаруживают у автора 'Унадисутры' отличное знание того, каким фонетически может быть санскритский корень. Разлагая фактически одноморфемное (например, заимствованное) слово на корень и аффикс, он выделяет как корень группу фонем, могущую фонетически быть корнем, - односложную, имеющую на конце (если вообще имеющую) лишь определенные согласные или их сочетания и пр.

Выделение unadayah в отдельный трактат вполне объяснимо: именно наличие в языке слов, образованных суффиксами такого типа, дает основание считать уровень слов особым и отделенным от уровня морфем с чисто лингвистической, а не только с семиотической точки зрения. Если бы все слова получались соединением корня или первичной основы с аффиксом таким образом, что значение слова выводилось бы из суммы значений составляющих его морфем, то тогда единственным признаком, отличающим слово от морфемы, была бы его способность к референции, а этот признак лежит за пределами собственно лингвистики.

3. Pratipadika 'именная основа'. Определяется сутрой 1.2.45. arthavad  adhatur apratyayah pratipadikam 'то, что имеет смысл, [но] не есть [ни] dhatu, [ни] постфикс, [называется] pratipadika'.

4. Pada   'словоформа   изменяемого   слова'   есть   'оканчивающееся на личное или падежное окончание' (suptinantam padam. 1.4.14).

5. Avyaya 'неизменяемое'. Определяется в сутрах 1.1.37-1.1.41 перечислением подклассов. Сюда попадают первообразные наречия и служебные слова, инфинитивы, деепричастия, местоименные наречия и пр.

Если счесть avyaya пересечением классов pada и pratipadika, что будет нарушением паниниевской терминологии, но не породит противоречий, то соотношения между введенными классами можно будет представить в виде такой таблицы, где знак '-->' следует понимать как 'переводит, превращает в':

sanadayah: 1. dhatu  --> dhatu
                 2. pratipadika  --> dhatu
krit:               dhatu -->    pratipadika
taddhita:        pratipadika -->    pratipadika
sUP:             pratipadika -->    pada
tiN:               dhatu  -->    pada

6. Samasa 'сложное слово' определяется и сутре 2.3.1 так: 'то, что [описывается] до [первого появления и тексте после данного правила слова] kaуara, [называется] samasa (prakkaуarat samasah). Виды сложных слов у Панини следующие: avyayibhava 'ставшее неизменяемым', tatpurusha, bahuvrihi, dvandva. Последние три названия теперь вошли в европейскую лингвистическую терминологию. Изящную классификацию разрядов сложных слов мы находим у Патанджали, который толкует их соответственно как композиты 'с главным первым компонентом' (это оправдывается строением слов данного типа в санскрите, ср. anugangam 'вдоль Ганга'); 'с главным вторым компонентом' (tatpurusha, например purusha 'человек', tat - основа местоимения третьего лица, tatpurusha  'его человек, слуга'); 'с главным компонентом, находящимся вне данного слова' (адъективные композиты bahuvrihi, например vrihi 'рис', bahu 'много', bahuvrihi 'тот, у кого много рису'); 'с равноправными компонентами' (сочинительное сложное слово, ср. matapitarau 'отец и мать', 'родители').

Основные понятия комментаторов Панини не всегда полностью согласуются с системой имен классов в 'Восьмикнижии'. Патанджали во вводной главе своего труда интерпретирует ведическую цитату, в которой описывается бык с четырьмя рогами, семью ногами и пр., утверждая, что бык есть речь, четыре его рога суть четыре части речи - имя (nama), глагол (akhyata), предлог (upasarga) и частица (nipata), семь ног - семь падежей (vibhakti) и т. д. Четырехчленная система частей речи не оправдывается материалом 'Восьмикнижия', в котором upasarga является подклассом nipata, а последнее подклассом avyaya. Термин же vibhakti объемлет у Панини не только падежные окончания (а не падежи), но и личные окончания глагола. Эти понятия были, по-видимому, заимствованы комментаторами из другой и более ранней традиции, как и другие термины ироде vikarana 'элементы, образующие основы презенса от глагольных корней'.

Поскольку примененная Панини генотипическая форма представления   знания   действительно   дала    описание-порождение  языка, близкое к  идеальному,  большого простора для творческой активности в рамках  основанной  им   школы не оставалось. Комментаторство, разъяснение  не  только  основного  текста,  но  и  толкования   Патанджали, варттик  Катьяяны и даже субкомментариев становится  почти  единственным    занятием    позднейших    представителей этой  традиции. Это закономерно, ибо сама грамматика Панини тоже может, с традиционной точки зрения рассматриваться как комментарий к 'Шивасутре'.

Если форма 'абсолютного знания' принимается, то нечто новое, хотя бы композиционно, если не содержательно, может появиться при изменении взгляда на предмет знания. Предмет 'Восьмикнижия' назван в варттике Катьяяяы yatha laukikavaidikeshu 'согласно ведическому и обиходному [в среде брахманов] словоупотреблению'. Неортодоксальные философско-религиозные школы, не принимавшие авторитета вед, буддисты и джайны - не нуждались в описании особенностей ведического языка; для их потребностей грамматика Панини содержала частично ненужные сведения. Следует еще учесть, что абсолютное знание бесконечно, а поэтому его развернутое, полное текстуальное) представление также должно быть бесконечным, и проблема наиболее сжатого изложения, сохраняющего все содержание и одновременного достаточно понятного, становится важнейшей. Существует легенда о том, как бог Брихаспати излагал богу Индре грамматику в несвернутом виде. Он приводил все словоформы существительных и глаголов, но и через тысячи лет не смог прийти к концу. В изложении легенды дается резюме: если даже богам не хватит времени на пространное представление грамматики, то тем более необходимо свернутое изложение её людям с их короткой жизнью. Комментатор абхидхармы также утверждает, что каждый из абхидхармистских трактатов в своем полном виде 'неизмерим и бесконечен'.

Для текста, столь высоко формально организованного, как 'Пятикнижие', выбрасывание части сутр, трактующих особенности языка вед, должно приводить к изменению всей структуры и к необходимости переписать оставшуюся часть наново. Данные обстоятельства проясняют, почему авторами позднейших трудов типа паниниевского оказывались буддисты и джайны. К V в. н. э. относится работы буддиста Чандрагомина и джайна-дигамбара Джайнендры. В обеих заметна тенденция к достижению еще большей, сравнительно с Панини, краткости. Чандрагомин сократил на одну пратьяхары 'Шивасутры', объединив hayavaraT и laN в hayavaralaN. Вместо термина samjna он пользуется его синонимом nama, что несколько короче. В подавляющем большинстве случаев его сутры представляют собой переформулировки паниниевских, и лишь 35 принадлежат ему самому. Все они были позже включены в комментарий паниниевской школы. Еще  более  стремление  к  краткости  характерно  для  Джайнендры. Так, термин Панини samyoga 'последовательность согласных, не разделенная гласной'  он  заменяет  на   искусственный  термин  spha;  avyaya  'неизменяемое' называет  jhi;  vriddhi   'сильную ступень гласного'  -  aip. К VIII в. относится грамматика  джайна-шветамбара  Шакатаяны (не путать с древним грамматистом Шакатаяной). Она  еще   менее  оригинальна.  Позднейшие    грамматические   описания санскрита представлены либо учебными пособиями, составлявшимися преимущественно в рамках школы Панини, либо сектантскими грамматиками, не представляющими научного интереса. Система анубандх в них не употребляется; иллюстрации на грамматические правила и термины грамматики берутся из имен почитаемых сектой богов и связанных с ними мифов. Например, в грамматике Рупагосвамина (XV-XVI вв.) гласные обозначаются именами воплощений Вишну.[11]11

Грамматики пракритов (кодифицированных в литературе форм среднеиндийской речи) опираются на санскрит, рассматриваемый как эталонный язык; составлены они также на санскрите. Самая ранняя и авторитетная из них принадлежит Вараручи, В дошедшем до нас виде она состоит из 12 глав, из которых подлинными признаются только первые девять, где описывается важнейший пракрит - махараштри. Трактат начинается правилами замены единиц низшего яруса языка-эталона {т. е. санскритских фонем) на пракритские. Эта первая группа правил расположена в порядке санскритского алфавита: излагаются замены санскритского a, a, i, i и прочих гласных, затем одиночных согласных, групп согласных (главы первая, вторая и третья соответственно). В четвертой главе рассматриваются уже замены единиц следующего яруса, т. е. дается морфонология и частично морфология - замены некоторых суффиксов, изменение в типах основ существительных и пр. Пятая глава трактует изменения в склонении и принадлежности имен к грамматическому роду, шестая - словоизменение местоимений, седьмая - спряжения. Наконец, в восьмой главе заменяемыми элементами становятся уже не служебные, а корневые морфемы (она так и называется - 'глава о замене корней'), а в девятой главе перечисляются частицы, не совпадающие с санскритскими и не выводимые из них по правилам замены единиц низших ярусов. Таким образом, труд Вараручи построен как описание отклонений пракрита от санскрита на всех ярусах языка, начиная с низшего. Это наиболее экономный способ, поскольку предписывать изменения в высших ярусах, используя его, нужно только тогда, когда они еще не описаны в низшем ярусе.

Пракритская грамматика Хемачандры (XIII в.) заключает его санскритскую грамматику, будучи последней ее главой. Она значительно подробнее труда Вараручи и лучше отражает формы пракрита, реально наблюдаемые в литературе; ценна она и описанием поздней формы среднеиндоарийского языка - апабхрамша.

Поскольку пракриты никогда не описывались исходя из них самих, а только на основе санскрита, можно считать, что для самих индийцев они были не самостоятельными языками, а его стилистическими разновидностями.  Это  подтверждается  одним  из  двух существующих толкований слова prakrita: 'то, природа (т. е. основа, prakriti) чего есть санскрит'. Кроме грамматических сочинений о пракритах, составлялись еще списки пракритских слов, не сводимых к санскритским по правилам, изложенным в грамматике отклонений. К началу второго тысячелетия н. э. расхождение между живыми формами речи, стилизацией которых являются пракриты, и санскритом возросло настолько, что описание их, отправляющееся от лексического и грамматического эталона, сделалось невозможным. Мы не имеем грамматик поздних среднеиндийских и ранних новоиндийских языков, написанных самими индийцами, и это крайне затрудняет исследование памятников на этих языках.

 

Единственным индоарийским языком, описывающимся и осознававшимся в средневековой Индии как самостоятельный, был пали, канонический язык южного буддизма (тхеравады). Самая ранняя палийская грамматика приписывается Каччаяне. К его сутрам прилагается комментарий Сангханандина и примеры на применение правил, собранные Брахмадаттой. Работа Каччаяны написана в традиции санскритской грамматической школы Айндра (последователи Индры). Эта школа архаичнее паниниевской, но все ее труды, сохранившиеся до настоящего времени, относятся к гораздо более позднему периоду, нежели 'Восьмикнижие'. В традициях грамматики Айндра составлена, помимо трактата Каччаяны, санскритская грамматика 'Катантра' (начало н. э.).

Материал сгруппирован у Каччаяны тематически. Первая глава излагает правила сочетания фонем на стыках морфем (внутреннее сандхи) и слов (внешнее сандхи). Список, подобный 'Шивасутре', отсутствует. Набор фонем задается во второй сутре перечислением их в порядке индийских алфавитов, в которых гласные, как известно, предшествуют согласным. Отсюда определения: 'Первые восемь [в списке], последняя из которых о, [называются] гласными'; 'Прочие - согласные' (1.1.3; 1.1.6). Далее в правилах даются дистрибутивные определения обоих классов: 'Гласная перед согласной не изменяется' (1.3.1) и 'Гласная перед гласной элидируется' (1.2.1). Глава делится на пять параграфов, трактующих: 1) сандхи гласных с гласными; 2) гласных с согласными; 3) назализованного гласного с согласными; 4) назализованного гласного с гласными; 5) морфонологическое сандхи.

Вторая глава 'Об имени' открывается сутрой, определяющей предмет всего сочинения: Jinavacanayuttamhi 'В согласии со словами Будды'. Первые пять параграфов описывают склонение. Вводятся 'падежные окончания' (vibhatti): некоторые из них суть искусственные значки, другие - реально встречающиеся падежные окончания наиболее распространенного словоизменительного типа. Согласно последующим правилам, они при необходимости подвергаются заменам. В шестом параграфе описываются karaka  'деятели',  близко  напоминающие  глубинные  падежи современной лингвистики; затем они ставятся в соответствие с поверхностными падежами. Седьмой параграф посвящен сложным словам, которые подразделяются на те же типы, что и у Панини. В восьмом параграфе даны правила присоединения постфиксов taddhita (см. выше). Третья глава трактует образование личных глагольных форм, а четвертая и последняя - первичную суффиксацию посредством постфиксов kita (от скр. krit, см. выше).

Труд Каччаяны не отличается ни основательностью, ни оригинальностью. Он целиком зависит от санскритских авторов как в терминологии, так и во взглядах на свой предмет. Например, выделение дательного падежа в особую граммему подсказано фактами санскритской грамматики и не оправдывается языком пали, где этот падеж слился с родительным, за исключением одного словоизменительного типа, в котором флексии дательного падежа стали скорее знаком непарадигматического образования типа супина. Влиянием санскрита объясняется и выделение в особую категорию перфекта: форма перфекта сохранилась в пали лишь у одного глагола, ни в какой другой форме не употребительного.

 

Словари появились в Индии значительно позже грамматик. Первый из дошедших до нас словарей был составлен в V в. буддистом Амарасимхой и носит название 'Амаракоша' (сокровищница Амарасимхи). Принадлежность автора самого знаменитого словаря буддизму может и не быть случайным совпадением; ведь уже практика составления абхидхармы на основе сутр содержала элементы классификации лексики по содержательным признакам, в отличие от группировки слов в 'Ганапатхе', имеющей смысл чисто грамматический. Принципы построения словаря выступают в 'Амаракоше' уже в готовом виде и впоследствии оставались почти неизменными. В лексикон не включаются глаголы ни в каких формах. Словарь всегда делится на неодинаково построенные части: тематически упорядоченный список синонимов и упорядоченный по формальным признакам список многозначных слов с толкованиями; первая часть, как правило, гораздо объемнее второй и задает членение всего текста на книги (kanуa) и главы (varga). Последние в некоторых словарях отсутствуют. Словари составлялись в метрической форме и предназначались для заучивания наизусть. Основной корпус текста предварялся описанием лексикографической техники - '[слово], перед которым стоит [частица] atha или после которого стоит [частица] tu, не является синонимом предыдущего', - и указаниями, как определять из словаря грамматический род слова. Наиболее употребительные слова не толкуются; в группе синонимов более частотный или стилистически нейтральный служит объяснением других. Слова сравнительно специального значения поясняются примерно так же, как в европейских словарях, - указанием родового термина и видового отличия.

'Амаракоша' состоит из трех книг: (1) 'Книга о небе и прочем', (2) 'Книга о земле и прочем', (3) 'Сборная книга'. Первая книга делится на две главы: (1) 'Небеса' и (2) 'Преисподняя'.

В первой главе первой книги приводятся существительные, описывающие, с точки зрения традиционной индийской космографии, горний мир. По порядку: 'небо' (10 синонимов), 'боги' (26 синонимов), различные классы богов, 'демоны', 'Будда', 'последний (исторический) Будда', имена и эпитеты важнейших богов индуистского пантеона, названия их атрибутов, смысловые сферы, объединяемые понятиями 'пространство' и 'время', т. е. стороны света, единицы измерения пространства и времени, названия месяцев; названия небесных и метеорологических явлений, созвездия, планеты, 'свет', 'день', 'ночь', названия важнейших областей знания и искусств (поскольку все они имеют божественное происхождение), искусствоведческие термины и слова, обозначающие психические состояния ('радость', 'гнев') и свойства характера. Вторая глава описывает не только 'ад' и его разновидности, но и все, объединяемое смыслом 'нижний', 'подземный' и 'водный', например 'пропасть', 'дыра', 'змей' (обитатель подземного мира), 'пытка' (состояние в аду), 'океан', названия главных рек Индии, рыб и морских животных, 'волна', 'озеро', 'канал' и пр. Основанием объединения двух первых глав в отдельную книгу является общий им признак - это области мира, где не живет человек.

Вторая книга состоит из десяти глав: (1) 'Земля' - 'земля', 'страна', 'Индия', 'варварские земли', 'дорога' и т. п. (2) 'Город' - 'город', 'деревня', 'дом', 'зал для собраний', 'рынок' и др., (3) Короткая главка 'Горы' - названия главных горных хребтов Индии, 'скала', 'гора'. (4) Наземные растения (не сельскоxoзяйственные). (5) 'Лев и прочие' - 'дикие звери и птицы'. (6) 'Человек' - синонимы для 'человека' (11 слов), 'женщины' (более 10), термины, описывающие родственные отношения, возраст, анатомию, болезни, притирания и благовония и пр. В главах с седьмой по десятую, названных соответственно 'Брахманы', 'Кшатрии', 'Вайшья' и 'Шудры', дается лексика, тематически связанная с занятиями этих четырех сословий традиционного индийского общества, например в главе о брахманах - 'жертвоприношение', 'обет', 'ученик', 'учитель', 'жертвенный огонь', 'нищенство', 'поклонение', 'аскеза'; в главе о кшатриях - военная лексика, 'конь', 'правление', 'царь'; в главе о вайшьях - 'пахарь', 'торговец', 'рис', 'корова', 'деньги' и пр.; в главе о шудрах - 'слуга', 'ремесленник', 'водка', 'мошенник' и др.

Третья  книга включает  в  себя  шесть  глав.  В  них  перечисляются (1) прилагательные, относящиеся по преимуществу к существительным, обозначающим  людей,  -  'богатый',  'умелый',  'счастливый',  'жадный',  'жалостливый' и пр.; (2) прилагательные, обозначающие качества неодушевленных предметов, - 'красивое', 'большое', 'многочисленное',  'подвижное',  'противное',  'сломанное',  'полное', 'сказанное'; (3) существительные абстрактные или/и не обозначающие ни лиц, ни предметов - 'свобода', 'спокойствие', 'достижение', 'поломка', 'убийство', 'усилие', 'множество' и т. д.; (4) многозначные слова, упорядоченные по алфавиту (учитывается не первая буква, а последняя согласная); (5) неизменяемые слова - список первообразных наречий, частиц и междометий с толкованиями. В последней, шестой главе излагаются правила определения грамматического рода существительных, образованных разрядами аффиксов krit и taddhita, и рода сложных слов.

Из других словарем следует упомянуть 'Абхидханаратнамалу' ('Венок сокровищ слов в прямом значении'), составленный индуистским автором Халаюдхой, 'Абхидханачинтамани' ('Драгоценное [собрание] прямых значений слов') джайна Хемачандры и подобный же словарь пали 'Абхидханаппадипика' ('Светильник прямых значений слов') Моггалланы. Все они относятся к XI - XIII вв. Количество слов, приводимых в словарях, колеблется от 6-7 тысяч в 'Абхидханаппадипике' до примерно 14 тысяч в 'Абхидханачинтамани'. Тематическое членение словарей Халаюдхи и Хемачандры однотипно. Первой главе Халаюдхи ('Небеса') у Хемачандры соответствуют главы 'Сверхбоги' (джайнские святые) и 'Боги'. Второй главе ('Земля') также отвечают две главы - 'Люди' и 'Животные' (названия растений приводятся здесь же). Третья глава Халаюдхи и пятая Хемачандры называются соответственно 'Преисподняя' (Patala) и 'Ад' (naraka), последние две - 'Общие понятия' и 'Многозначные слова' - называются у обоих авторов одинаково. Построение 'Абхидханаппадипики' близко напоминает 'Амаракошу'.

Индийские лексиконы имеют целью дать классификацию мира, отражающуюся в лексической системе языка. Все слова и значения всех слов, приведенных в лексиконе, должны были быть безусловно известны всякому образованному индийцу. Знания словаря и грамматики достаточно для овладения обычным, неспециализированным санскритом. Для того же, чтобы войти в специальную область, требуется изучение основных текстов, ее трактующих, и непременное личное общение с учителем. Термины конкретной области поясняются в текстах 'этимологизированием' (обычно возведением их к глаголу), развернутыми сравнениями, проясняющими функцию понятия в данной сфере знания уподоблением отношений между понятиями отношениям между предметами и действиями в некоторой обиходной ситуации, и пр. Большая часть значений отглагольных существительных полностью выводима из этимологии.

Ближайший аналог индийских словарей - идеографические словари современных языков. Для понимания идеи словаря весьма существен элемент abhidhana 'прямое значение, слово в прямом значении', входящий в состав названия большинства их. Это есть первый уровень значения, выделяемый индийской семантикой, и только он находится в ведении традиционного индийского языкознания.

Чтобы ввести понятие о высших семантических уровнях, нам необходимо вернуться к параллели между буддийской абхидхармой и брахманской грамматикой. Как мы видели, метод, которым пользуются обе дисциплины, почти тождествен. Грамматисты, изучая план выражения исходят из одноплановых единиц - фонем (называемых в терминологии Ельмслева фигурами выражения). Абхидхармистов интересовал в первую очередь психический мир, который можно рассматривать как хранилище сигнификатов. Но атомы этого психического мира полагались ими также и элементарными единицами мира предметов. Для этих единиц (дхарм)  было введено специальное обозначение 'дхармы, не связанные с сознанием'. Внутренний мир психических явлений и внешний мир вещей в совокупности исчерпывают план содержания языка, и, если принять атомистическую точку зрения абхидхармистов, дхармы, неделимые единицы этого плана, оказываются так же, как фонемы, одноплановыми единицами, т. е. фигурами содержания, найти которые безуспешно пытались глоссематики. Cлова, означаемыми которых являются дхармы, были выделены, как мы помним, из проповедей Будды и поставлены вне контекста. 'Дхарма' в комментаторской буддийской литературе поясняется как 'то, что имеет свой признак (laksana)'. Это же слово в форме женского рода (lakshana) употребляется в семантике для обозначения второго семантического уровня. Первый уровень (abhidhana) и второй могут быть описаны как 'значение слова (или 'слово в значении'), являющееся инвариантом контекстов' и как контекстно обусловленное значение слова' соответственно. Изменение значений слов в зависимости от контекста, иначе - метафорическое и метонимическое словоупотребление, свойственны обычному языку, но этому не учат, это не нужно знать (оно получается само собой); потому и нет оснований включать переносные значения слов, осознаваемые в этом качестве, в словари. Названная особенность индийских словарей демонстрирует большую их важность для индологии. Ведь адекватное понимание стиля любого письменного памятника, его содержания и назначения невозможно, если исследователь не отличает первичные, исходные значения слов от вторичных, а в переводных санскритско-европейских словарях различение этих семантических уровней не проводится. Использование слов в переносных значениях свойственно поэтическому языку в гораздо большей степени, чем обиходному. В соответствии с этим изучение лакшаны попадает в сферу компетенции теоретической поэтики, предметом которой является продукт поэтического творчества. Самому поэту знать науку о лакшане не обязательно. Как пишет ранний теоретик поэзии Бхамаха, 'создателям поэзии должно знать грамматику, метрику и прямые значения слов' (остальные перечисляемые им знания, необходимые поэту, к лингвистике не относятся).

Итак,  второму  семантическому   уровню соответствует этап развития  буддийской  мысли,  на котором,  в философском  аспекте, был осуществлен переход от рассмотрения наблюдаемых вещей и психических явлений к рассмотрению фигур содержания - дхарм, а в аспекте отношения к тексту - переход от предложений и составленных из них блоков к изолированным словам. Но развитие философии буддизма не заканчивается на этом этапе. Позднейшие буддийские философы считали 'пустыми', т.е. лишенными сущности, и сами дхармы, выходя на еще более глубокий уровень. Что же, однако, может быть глубже фигур содержания? Вспомним, что язык для индийцев есть всегда деятельность; свойства этой разновидности деятельности таковы, что внутри нее выделяются два момента, обозначаемые как план выражения и план содержания. Глубже фигур обоих планов может быть только атом этой деятельности как таковой, где оба плана неразличимы и тождественны. 'Язык говорит' (Хайдеггер); атом языковой деятельности есть мельчайшее высказывание, просто высказывание, не преследующее ни целей осуществления мысли, ни коммуникативных. Оно должно быть тождеством фигуры выражения - фонемы и фигуры содержания - дхармы. Оно, далее, должно быть в действии, т.е. произноситься, и не иметь существования иначе, как в процессе произнесения. Такие высказывания называются мантрами; они появляются впервые в буддийских сочинениях второго этапа развития буддийской философии. Мантры становятся одним из важнейших средств осуществления реорганизации психики. Предполагается, что результат их применения превосходит результат, получаемый изучением и созерцанием дхарм. Мантры представляют собою группы фонем; иногда это переосмысленные междометия. Произнесение мантр должно вызвать в упражняющемся устранение нежелательных и появление желательных дхарм.  Семантику, значение мантры можно понимать только как ее функцию в деятельности, как цель, с которой она произносится. Уровень значения, определяемый через цель произнесения данного высказывания, так же свойственен обыденному языку, как и первые два. В частности, он проявляется во лжи. Если один грибник говорит другому: 'В том перелеске много змей', - намереваясь испугать собеседника, чтобы самому собрать все грибы, то это его намерение и составляет значение произнесенной им фразы, принадлежащее третьему уровню семантики. Он также присущ поэтической речи, что было осознано в индийской поэтике и учении о 'дхвани'.[12] Но лишь в йогическом использовании языка этот уровень, уровень значения, определяемого внеязыковым контекстом, ситуацией, является конституирующим. Его постулирование и практическое применение возвращает знание о языке в сферу прагматики, откуда оно некогда появилось, и является последним принципиальным достижением индийцев в разработке проблем языка.


---------------------------------------------------------------------------

[1] Слово 'теоретический' следует понимать не в строгом  смысле. Индийская 'теория' безусловно противоположна эмпирии. Но теория, кроме того, есть форма представления научного знания, а индийская грамматика наукой не является (это никоим образом не означает, что она ниже науки).

[2] Субкомментарий на 'Восьмикнижие' Панини и сборник  правил интерпретации текста Панини (Paribhashendusekhara)

[3] S t a a l F.J. Twee methodische richtlijnen voor de philosophie  (цит. по: Renou L. Panini. - Current trends in linguistics, v. 5, 1969, p. 497)
[4] В  европейской  философии  и науке окончательное  разделение   понимания и описания произошло  сравнительно  поздно;  теперь  они,  правда,  ста новятся уже противоположностями: иные лингвисты не говорят больше (наверное, и не думают тоже!) об истинности постижения, но лишь об удобстве описания. Для традиционной же Индии описание и понимание всегда были парой фундаментальнейших противоположностей, соответствуя двум излюбленным предметам размышления и осознания - языку и психике

[5] История лингвистических учений. Древний мир. Л., 1980, с. 66.

[6] S t а a 1 F. Oriental Ideas on the Origin of Language. JAOS, v. 95, N 1, p. 9

[7] История лингвистических учений. Древний мир, с. 81

[8] Abhidharmakosakarika, 1. 3:  Abhidharmo 'mala prajna.

[9] A t t h a s a l i n i. Ed PTP, v. 29.  London, 1897, p. 26.

[10] S c h a r f e H.  Die Logik im Mahаbhаshya.  Berlin,  1961

[11] В e 1 v a l  k а г   S.   К.  Systems of Sanskrit  Grammar.  Poona,  1915, p.113

[12] См.: Анандавардхана. Дхваньялока ('Свет дхвани'). Перевод с санскрита, введение и комментарий Ю.М.Алихановой. М., 1974

Главная страница | Статьи | Книги | Клуб Мистических Путешествий | Путешествия | Новости | Карта сайта | Контакты

Разработка © 2003-2012 ООО "КурандероS". Все права защищены


Rambler's Top100